библио
хроника
Чаадаев
Мятлев
Гагарин
Virginia
A&V
V&P
Марина
Шергин
Власов
МХАТ
Малый т-р
Доронина
Ефремов
наука

"Melimbrosia" или "The Voyage Out"

(о первом романе Вирджинии Вулф)

Когда читаешь любой еë роман, всегда кажется, что этот роман - самый лучший. И возникает странное ощущение, что никакой талант, ни дары учености, и никакой жизненный опыт не могут сравниться с остротой чувств. И которым ещë нет названия.
      В трактате Толстого об искусстве тот пишет, что главная задача искусства - понять другого человека, а произведение искусства - это передача нового чувства. И формулирует проблемы, которые не знает, как решать. 1910 год. Уход Толстого. Аделина Вирджиния Стивен поднимает упавшую эстафетную палочку, "Мелимброзия" - это еë общение с уже мертвым Толстым. Женский мусор. Никто и не подумает. Фамилия Толстого не упоминается, а то все сразу переключатся на Толстого, причем на какую-нибудь частность. И на неë. Засмеют, а дело не в ней, не в Толстом, а в проблемах. И она на них сфокусировалась. Толстой раздражал ее тем, что в Англии никогда не было литературы такого уровня. И он объяснил ей, почему она не переносит монологов Лира.
      Мисс Винрэс кормила кроликов двадцать четыре года, выгуливала собак по средам, часами играла на фортепиано. И пела сама себе, когда гуляла одна. Однажды у нее заболела голова, и она умерла. А в тысячах садиках Англии полыхали миллионы цветов, и старушки, так нежно ухаживающие за цветами, подкрадывались к ним с ножницами, и срезали их сочные стебли. И укладывали их на холодные каменные плиты в церквах. Толстой похоже неправильно формулирует проблемы. А чтобы он не расстраивался, предложила временные решения некоторых волновавших его проблем. Сказав, что счастливый брак - это наслаждение прелестями уединения без одиночества. Когда перестаешь замечать присутствие друг друга. Ведешь себя так, как если бы рядом никого не было. Говоришь вслух, не ожидая ответа. Не надо печалиться, тревожить тайн. Оставим их грядущим поколениям. Правда, самой ей это не удавалось.
      И постоянно вмешивались другие. В чеховских "Трех сестрах" Ирина говорит: "я не любила ни разу в жизни". И в героиню "Мелимброзии" еще никто не влюблялся. И она (ей двадцать четыре) ни в кого не влюблялась...Как-то она шла по тропе и, по обыкновению, пела, и тут дерево заставило ее внезапно остановиться. Словно оно за мгновение до этого восстало с земли. Она поняла, что это дерево останется в ее памяти на всю жизнь. И у Платонова в "Невозможном" герой набрел на столб на дороге, и не мог его ни забыть, не перенести. И ходил туда каждый день. "Трех сестер" она не читала, их еще не перевели, а "Невозможное" еще не было написано. И нет ничего странного в том, что вот она сидит в кресле, утром, посреди мира, и трясет всю эту бесконечную цепь: что было, что будет. Сидит в кресле, как то дерево на тропе. И не видит перегородок между прошлым и будущим; что неудивительно: они очень тонкие. А слова Ирины у Чехова - это его обращение к Ольге Книппер: я не любил ни разу в жизни, фраза-биография (ему сорок), предложение-роман, "Три сестры" - веселый водевиль. А Платонов был неизвестным ей человеком, который набрел на старый изгнивший столб, и понял этот столб, как нужно понимать все вещи в мире. И получалось (глава 15), что будущее в руках не англичан, а русских и китайцев*. Толстой прямо об этом говорит в "Войне и мире": тела не притягиваются одно к другому, как у Ньютона, а - как бы притягиваются.
      Толстой, XVI глава трактата: в каждом обществе всегда существует высшее на данное время понимание смысла жизни. Это понимание всегда ясно выражено некоторыми людьми этого общества и более или менее живо чувствуется всеми. Если нам кажется, что такого понимания нет, то это не потому, что его нет, а потому, что мы живем жизнью, противоположной этому пониманию. Она не знает таких людей. Ну, может быть, кроме Толстого. Все происходит как-то иначе**. И можно ли представить себе что-нибудь более смехотворное, чем личное мнение того или иного человека о смысле жизни. А чтобы он не печалился, и помня первый бал Наташи Ростовой, она всю 12-ю главу "Мелимброзии" посвятила описанию бала, во время которого все увидели себя и свою жизнь, и вообще жизнь всех людей, величественной. И мисс Винрес обнаружила, что все танцы - это мелодии церковных гимнов, только исполненные очень быстро (и теперь - с вкраплениями из Бетховена и Вагнера); прыгать, скакать, а потом - чувство собственной значимости.
      Чтобы понять, необязательно перечитывать. Бесполезно перечитывать. Будет то же самое, но с другой интонацией. Или то, что могло бы быть сказано, но сказано не было. Или выскочило из бесконечной цепи что-то противоположное. У нее было храброе сердце. Она изобрела огонь, который нельзя потушить.



* Лондон - это завод, и Вест-Энд с электрическими фонарями есть единственное изделие этого завода, кисточка на краешке черного плаща. А мистер Торнбери, сделавший состояние на торговле, в два раза хуже любой...Любой! Она описывает (гл.7) историю Британии. Как триста лет назад здесь бросили якорь пять елизаветинских барков. Как было. И как будет. Англия - старая собака, которая ест только костный мозг. О правлении в Индии. Как разговаривать с аборигенами. И этой истории в учебниках никогда не будет.

** Может быть, женщины более практичны и менее склонны к идеализму. Вот например, тетушки. Они ткут тонкую и плотную ткань домашнего мира: четыре трапезы, пунктуальность, всегда чем-то заняты. Чем - я точно не знаю, но это все чувствуют, это что-то настоящее, их вкусы, привычки. Они творят свою жизнь...Или твердые кирпичные стены! Эти внушительные общественные здания нас всех поражают. Они строятся день за днем и год за годом руками никому неизвестных людей. И те день за днем и год за годом умножают свои знания. И их чувства наверное уже не описываются известными ей словами.

22.6.2024     


"Night and Day"

Она была скрытной и осторожной. Изобразила себя, в начале V главы, Гарри Сэндисом, никто и не подумает. Нет, конечно, все персонажи, и мужские, и женские - это она, Вирджиния. Они выдуманы, чтобы помочь ей решить некоторые проблемы. Например, проблему счастливого брака. Она обещала сделать это в "Мелимброзии"; и теперь выполняет свое обещание. Оказалось, что выдуманные, они мучают еë; они не только в ее руках, но и она - в их руках. В придуманном сюжете они ведут себя не так, как она ожидала. Или она ошиблась в сюжете. А Гарри Сэндис - это только она, Вирджиния; он должен напоминать ей, что она существует. Независимо от персонажей.
      В течение всего романа мать и дочь пишут биографию отца матери - одного из величайших поэтов Англии. Мама пишет, а я помогаю. Но ей не нравился текст. Как жалки эти бесконечные попытки понять собственные чувства, и максимально точно и - самое неприятное - "изящно" выразить их словами. Хорошо, что у меня нет способностей к литературе. Интересно, тот дом на Рассел-сквер, с раскидистой магнолией в саду, о котором мама рассказывает, и где умерла молодой ее мать, - он существовал? У мисс Хилбери жених, и тоже поэт. А его пьесы могли бы поспорить с Шекспиром. Когда он начинал их читать, то сразу вводил ее в оцепенение; льющиеся строки прибивали каждую строчку к одному и тому же месту в мозгу; ужасно, нелепо, и трогательно: написано - чтобы ей понравилось; сомнения исчезают, она станет его женой. Постараюсь сделать его счастливым. Хочу быть замужней дамой. И у меня будет собственный уголок. Конечно, я знала, что это ошибка. Фарс. Зато покончу с притворством, составлением фраз для одной из величайших биографий всех времен. Мне нужно занятие, не связанное с людьми. Особенно с людьми. Мама меня восхищает, но она еще не решила, надо ли говорить публике правду о том, что поэт бросил жену и та сидела у окна и пела маленьким уличным оборванцам его сентиментальные песенки.
      Если она не вырвется из плена прошлого, то не выживет.
      В гл.11 "Мелимброзии" один из персонажей говорит: что будет, если бесконечное число влюбится в конечное. И потом в гл.23 другой персонаж (женщина): нет ничего настолько захватывающего, как математика. О чем здесь речь? Максвелл, в отличие от Ньютона, считал, что тела взаимодействуют с конечной скоростью. Но в уравнении Максвелла, заряды, распространяющиеся с конечной скоростью, вызывают магнитные поля, меняющиеся с бесконечной скоростью. Что очень странно. В "Night and Day" (гл.III) уже сама героиня, мисс Хилбери, услышав шаги, прячет бумаги с математи­ческими значками между страниц большого греческого словаря. Специально похищенного из отцовской комнаты. В конце главы: старик, сидя в ванне, зачитывает вслух смертные приговоры (фамилия Ньютон не упоминается). Она хотела бы их сразить. Я мечтаю попирать их распростертые тела! Я - Гарри Сэндис. Много месяцев и даже лет отделяет ее нынешнюю реплику от предыдущей. Было что-то неподобающее в этом отказе от семейных ценностей. Я обманщица. Ей бы хотелось, чтобы ни единый человек в мире о ней не думал. Ее жизнь была до такой степени забита движением чужих судеб, что собственных шагов уже не было слышно.
      Она не справилась с проблемой счастливого брака. Боялась встречи с Толстым. Если бы он поднялся из могилы прогуляться при луне. Она ему обещала, но не смогла. Она подозревала о трудностях, еще героиня "Мелимброзии" говорила: трудно понять, каковы люди на самом деле (и он же - не справился!), и поэтому исследовала в тридцати четырех главах маленький фрагмент проблемы: от знакомства до помолвки. Не смогла. У каждого неповторимый голос. Когда полностью перевоплощалась в персонажа, оказывалось, что нельзя судить людей по поступкам. Перевопло­щаясь в другого, не могла никого судить строго. И она уже была своей среди них. Они просили ее помощи. Вначале казалось: не то что не знаю, не чувствую, а просто не могу выразить. Потом: не знаю, не чувствую, и - волна жгучего стыда. Некое помрачение рассудка. Она не смогла понять другого. Может быть из-за слишком густого переплетения мужских и женских проблем. А может быть причина - другая*. Она не выдерживала их мучений. Несчастные, бестолковые, запутавшиеся. Ведут себя нелепо. Несут несусветную чушь. Они все так похожи, и при этом так далеки друг от друга. Даже самих близких разделяют огромные расстояния. И хуже такой близости ничего нет. У всех у них одно общее дело - заводить мировые часы, чтобы они исправно тикали еще двадцать четыре часа.
      Ее спасала миссис Хилбери. Возвращала реальность иллюзий. Провозглашала: уважаемые кресла и столики! Вы мои старые друзья - верные, молчаливые. Это значило, что в Лондоне поставили "Вишневый сад", и она его видела.
      А потом спрашивала как зовут девушку, в которую был влюблен Гамлет**
      Вся многоликая жизнь сводилась к беспрерывному движению. Проносились фургоны и подводы. Бурлили потоки пешеходов. Они подхватывали, поглощали и уносили вперед. Наполняли сердце восторгом***. Если бы не миссис Хилбери, она и ее читатели могли бы сойти с ума. И Вирджиния Вулф пытается собрать разрозненные отрывки представлений. Не связанные друг с другом фразы. Всë незавершенное, недосказанное, недописанное, и оставленное без ответа. Чтобы помочь и себе, и персонажу чем-то, реально выполнимым.



* Толстой в своем трактате об искусстве перечисляет много проблем, которые нужно решить. И возможно нельзя решить одну проблему, не решая других. У Платонова: "Любовь быстро поедает самое себя и прекращается, если любящие люди избегают включить в свое чувство некие нелюбовные, прозаические факты из действительности, если будет невозможно или нежелательно совместить свою страсть с участием в каком-либо деле...Любовь в идеальной, чистой форме, замкнутая сама в себе, равна самоубийству, и она может существовать в виде исключения лишь очень короткое время"

** Чехов соглашается с миссис Хилбери: даже в белокаменной можно поставить Гамлета и Отелло. Напирая главным образом на декорации. Культурные люди любят литературу, которая их не беспокоит.

*** у Платонова: "Мы идем смеющейся любящей толпой по одной случайной дороге" (1920)

8.7.2024     


"Jacob`s Room"

Неудачи не остановили ее, она продолжила свой путь. Сделать маленький, хотя бы шестидюймовый шажок, вперед. Забудем про счастливый брак. Обратимся к восторгу беспрерывного движения. Если поставить фонарь под деревом, к нему сразу же приползают лесные букашки, они семенят, они карабкаются и повисают, тычутся и бьются головками (в романе невероятное количество персонажей). И сделать главным героем мужчину. В первых двух романах главные герои - женщины. И чтобы он учился в Кембридже; страшные муки терзают их - этих сыновей священников, приехавших сюда из центральных графств. В "Мелимброзии" у нее есть фраза об Оксфорде, Кембридже: "Did you ever see such a set of cranks?" В "Комнате Джейкоба" она ее расшифровывает (для тех, кто ее не понял), себя же изображает Джонни Стерджоном: тот, с огромным таинственным свертком, соскальзывает со ступенек омнибуса, что-то насвистывает и исчезает навсегда; а пассажиры омнибусов, ехавшие в противоположные стороны, и застрявшие в пробке на Оксфорд-стрит - те, кто сидели у окна - имели возможность разглядывать друг друга.
      Она написала роман, как мальчик становится мужчиной. Кровь и плоть будущего целиком зависят от шести молодых людей. Джейкоб - один из них. Он стал взрослым мужчиной и вот-вот с головой уйдет во всякие дела. Он станет членом парламента и будет выступать с блестящими речами об искусстве, нравственности и политике. Британская империя стала его озадачивать: он не вполне уверен в правильности решения о самоуправлении Ирландии. Почему бы не управлять государ­ствами как следует? И он едет в Грецию, чтобы в будущем прямо с места в карьер сообщить что-нибудь существенное о своем пребывании в Греции. Мне нужно, чтобы завтра меня рано разбудили, сказал он грязному типу по имени Аристотель*, я еду в Олимпию. Его любили Клара, Флоринда, Лоретта, Фанни, Сандра. Особенно Флоринда. Никто не знал ее фамилии. Такие женщины были в древней Греции. Что он стал взрослым мужчиной, Флоринда понимала так, как она понимала и все остальное - интуитивно. А Фанни чувствовала это очень остро. Он возьмет трость и шляпу и отойдет к окну - с таким рассеянным, но страшно властным видом. Он дал Флоринде томик стихов Шелли. Стихи были скучные, непонятно о чем. Она стала держать с собой пари, что сумеет дочитать страницу, и только потом съест шоколадную помадку, но она уснула. А Джейкоб не находил себе места: сумасбродная, хрупкая, красивая. "Сын мой, сын мой", кричала бы его мать, - только чтобы этого не видеть. Когда он увидел ее с другим, его спасала Лоретта. А в Греции, в поисках приключения, на него обратила внимание Сандра.
      Ей помогла Вирджиния. Она вспомнила, как мисс Амфелон, та читала лекции в колледже Тринити, прогуливаясь вдоль колледжей со стороны реки и напевая стихи Виргилия, около моста Клэр всегда задавалась вопросом: а вдруг бы мне довелось его встретить, что тогда лучше надеть? И поэтому Сандра, встретив его утром вся в белом, и в руках рассказы Чехова, к вечеру надела песчано-желтое в лиловую крапинку с черной шляпой, и это сработало, он влюбился: такую женщину обычно никто не понимает. Сандра торжествовала как Ника, готовая воспарить. И вот ночью они поднимаются к Акрополю. Последовать за ними? Нет, этого она делать не будет. Но именно это она, разумеется, и делает. Вот он дает Сандре книжку стихов Донна: держите. Вы не расстанетесь с ней?
      И тут Вирджиния увидела падающую звезду. Кашляли овцы.
      А Джейкоб и Сандра куда-то исчезли. Акрополь был там, где всегда. Но добрались ли они до него, она не знает. Потом ей сказали, что Сандра Уэнтуорт-Уильямс с мужем уехали в Константинополь. И он с ними. Это была последняя капля. До этого Вирджиния ему все прощала. Думала: упрямая, непоколебимая убежденность - это болезнь, которая делает юность невыносимо неприятной. Надеялась, что это пройдет. Оказалось, что это свет знания, фонарь под деревом, и тут ее сочувствия недостаточно. И раньше, когда она описывала бурные споры студентов, она не касалась их существа. Неинтересно. Оксфорд, Кэмбридж - это провинция**. Что же все-таки мне от него нужно, думает Сандра. И зачем? Он просто маленький мальчик (ему 29). Зачем? Может быть что-то, что я упустила в жизни? Аделина Вирджиния возражает Сандре: это не мальчик, это старуха, продающая спички и ничего больше.
      Она закончила роман, не дожидаясь его помолвки с Кларой. Неинтересно. Но Джонни Стерджон продолжит разматывать свой таинственный сверток.



* А когда литературные критики говорят про нее: феминистка; или модернистка, - их можно понять, она насвистела и исчезла (омерзительные люди, которые самодовольно лезут грязными руками в мою душу, запускают в нее руки по локоть, - это она о литературных критиках, можно и не комментировать). У Толстого литературные критики - это дурачки (ничегошеньки ни в чем не смыслят - поток сознания), пишущие об умных (подробно см. его трактат об искусстве, гл. XII). Литературная критика и началась с трактата Толстого, до этого она была плохой поэзией - Аристотель и последователи. Аристотель утверждал, что люди родятся - одни, чтобы быть свободными, другие - чтобы носить оковы. У Чаадаева (1830): имя Аристотеля (и Гомера!) в будущем станут произносить с некоторым отвращением, он сковывал на протяжении веков силы добра среди людей. "Поэтика" Аристотеля - самое известное пособие по изготовлению подделок под искусство. Если в XIX веке был один литературный критик, то в ХХ уже два: Вирджиния Вулф и Платонов. Их тексты написаны в неаристотелевой логике.

** Платонов о Вирджинии Вулф: "Ей надо постоянно преодолевать в мужчинах пошлость, лживую патетику, цинизм, смехотворные потуги на великие дела...и притом делать это с огромным тактом и терпением, чтобы мужская "слабосильная команда" не обиделась" ("Литературный критик", 5,1938)

19.7.2024     




статистика