библио
хроника
Чаадаев
Мятлев
Гагарин
Virginia
A&V
V&P
Марина
Шергин
Власов
МХАТ
Малый т-р
Доронина
Ефремов
наука


"THE YEARS"


     Говорили о супружеских парах: такие-то живут хорошо, такие-то ссорятся, эти несчастливы, те счастливы; и Чехов заметил: "Ничего нельзя знать. Счастливы ли муж и жена, известно только им да господу богу, больше никому". "Что за отношения были у матери с отцом? Они любили друг друга?" - спрашивает себя героиня романа Вирджинии Вулф "Годы" Нора. Впрочем, прошло столько времени…Она уже забыла, как выглядела мать.
      Влюблялась ли когда-нибудь Нора, думает Мартин, ее младший брат. (В чеховских "Трех сестрах" Ирина говорит: "я не любила ни разу в жизни".) Даббин похвалил ее глаза, ей передал Моррис: "Ни у кого не видел таких ясных глаз". Она закрыла лицо газетой, чтобы скрыть ликование. С тех пор прошло тридцать лет. Вот, собственно, и все.
      Эдвард, старший брат, о Китти: "Неужели она любила мужа?" Девочкой она жила в Оксфорде, взаперти, это же детство! - и вырвалась, выйдя за Лассвейда, и вот тридцать шесть лет спустя Нора говорит ей: ты сделала Эдварда несчастным. (Правильно, что я не женился на ней, думает Эдвард, она была резкой, порывистой. Трудно представить, чем он был тогда очарован.) "Я?" - удивилась Китти; ей льстило; он никогда не вызывал у нее нежных чувств. "Какой ужас! Никогда не знаешь чувств другого!" Взяла еще сигарету: "как ужасно быть молодым" (в текстах Вирджинии Вулф нет свадеб, помолвок, объяснений в любви и т.п. - неинтересно, стыдно) и далее: "я больше никогда не увижу этой рощи"; не о смерти мужа; о роще. О вынужденном переезде и что никогда уже не увидит этой рощи...Она путешествовала, вышла замуж, родила детей, а он все сидел и сидел в своем Оксфорде; он всегда вещал; потому и не вышла за него. Говорит, чтобы что-нибудь сказать.
      О Розе, младшей сестре Норы, известно, что она жила в разных местах, обуреваема многими страстями, занималась разнообразными вещами. Какими? Неважно. Неинтересно. Но когда ее герои оказываются одновременно в разных мирах и силятся их совместить, она одаряет их симпатией, "не надо прилагать никаких усилий, чтобы встретить прекрасное - оно обступает тебя повсюду".
      Уйдя от Китти, Нора сидит в ресторане, тупо глядит на ножи и вилки, ищет следы порядка - вне нас, но мысль ускользает...Случайный набор предметов, вульгарная скатерть, черные метки на белом фоне, посреди бедлама и нелепых попыток оркестра выудить из кучи нот хоть какую-нибудь мелодию.
      Как ничтожны ее представления о некорых вещах, вот, например, чашка, как она устроена? Атомы? И что это за атомы, как они вместе слиплись? Гладкая жесткость поверхности фарфоровой чашки с красными цветочками непостижима. "У меня не было жизни. Жизнь - это то, что делают своими руками" ("Годы", последняя глава, она называется "Present day"). Прекрасные слова ("Царство Божие внутри нас"), когда-то сказанные человеком под фиговым деревом, кажутся ей сомнительными (там же, глава "1908"). "The human race, which is now in its infancy" ("Present day") - аналог платоновскому: собственно, люди жить еще не начинали; хотя и стараются выглядеть солидными, уравновешенными, "как будто в их жизни все уже решено...везде есть пивная, библиотека и церковь" ("1891"): "птицы в зоопарке, которые никогда не взлетают" ("1910").
      В пьесе "14 красных избушек", написанной в то же время, что и "Годы", платоновский герой, председатель Комиссии Лиги Наций по разрешению мировой экономической загадки, говорит: "природа не такая: и ветер не скучает, и море никого никуда не зовет". У Вирджинии Вулф ("Present day"): "На черно-голубом фоне заплатка из звезд. Ряды труб, между ними звезды. Говорят - вечные, недостижимые; ей это непонятно. И зачем пыжиться, пялить глаза, что-то изображать; все это мертвое". Это минуты отчаяния: пристальное внимание к тому, что "вне нас" (это не только "другие", в первую очередь - природа), предчувствие, что именно там находится разрешение всех загадок, отличает Вирджинию Вулф и Платонова от предшественников; "мертвая" природа у них - равноправное действующее лицо наравне с "живой" ("паровоз, кажется, состоит из одних мышц...все остальное в сравнении с ним - игрушки", "1914"), а тайны мироздания подвластны только сильному чувству. "По стене кралась кошка; остановилась; двинулась дальше по какому-то тайному заданию" ("1907"). "Люди проходили на свои места в партере, садились, вставали, снимали плащи, манто, приветствовали знакомых, как суетящиеся птицы" ("1910"). "Собаки трусили по мостовой по своим делам" ("1914"). "Какое чудо все эти кабриолеты, фургоны, кареты - у каждого впереди какая-то цель" ("1891"). "Толпы людей; как обычно, тетки с кошелками; снуют туда-сюда, как грачи в поле" ("1891"). "И все наготове придать новый оттенок истории, которая только что закончилась; или была в самом разгаре; или вот-вот начнется" ("1914"). "Медленно описывая круги, подобно стрелам прожекторов, дни, недели, годы, один за другим, проваливались в небесах" ("1880") - никаких следов законов сохранения, которыми так гордится наука, жизнь - произведение искусства, возможности безграничны.
      После ее текстов "Улисс" кажется вычурным, тяжеловесным: ничтожные чувства (а чаще - подделка) и соответствующая им (В.Вулф: "плебейская") литературная техника; что ей не прощается: "Она с пиететом относилась к существующему социальному порядку, придавала большое значение светской жизни, чтила "незыблемые" устои, была не чужда снобизма" (Malcolm Bradbury, Unsent letters, 1988) - все неправда. И болезнь - неправда (см. также Доплатные письма). Снобизм Вирджинии Вулф - это снобизм Толстого, не признающего авторитета the best nurtured men (XII глава его трактата об искусстве), снобизм Платонова ("а что такое Пушкин и Гоголь - разве это предел?") - тоже, кстати, влияние Толстого, не считавшего их хорошими писателями ("по исключительности передаваемых чувств, и по излишку специальных подробностей времени и места и, главное, по бедности содержания", XVI глава трактата); Вирджиния Вулф: "Современная проза современна настолько, насколько передает изменившееся понимание жизни" - в этом, собственно, и суть трактата Толстого (после Вирджинии Вулф и Платонова библию читать уже невозможно, фальшь и претенциозность запрещены, "the fine rain, the gentle rain, poured equally over the mitred and the bareheaded" - иронизирует она, "1880" - но сколько здесь добродушия!); впрочем, Софья Андреевна и обер-прокурор Синода К.П.Победоносцев полагали, что у Льва Николаевича нарушено чувство пропорции, прилагали усилия к восстановлению; причины ухода Толстого и Вирджинии Вулф одни и те же, the best nurtured men охотятся стаями, "no, she could feel nothing for the Albanians" - "нет, ей совершенно безразличны славяне", переводит Е.Суриц* ("Миссис Дэллоуэй") в соответствии с традициями пере­водов библии.
      Переводы Вирджинии Вулф и Платонова на иностранные языки обречены на успех, каждое предложение у них - ясно выраженное прямое чувство ("сюжеты", "подтексты" второстепенны). Нужно только решить, что делать с фамилиями персонажей. Переводчик романа "Годы" (М., Текст, 2005) Артем Осокин Nicholas перевел как Николай, Hacket как Монтэгю, а имя главного героя, главы семейства, Abel Pargiter как Эйбел Парджитер, роман сначала так и назывался "The Pargiters" (слегка измененное pargeters - штукатуры, т.е. Abel Pargiter может быть переведен на русский, как, скажем, Авель Штукатир, но тогда бы он вряд ли был издан "Текстом", тем более, что сама Вирджиния Вулф убрала в последний момент из романа главу "1918-1921", где Китти говорит Норе: "что мне всегда нравилось в Штукатирах - они не джентльмены", gentleman - слегка измененное gentile - нееврей; оставь она эту главу, the best nurtured men обвинили бы ее в нарушении чувства пропорции и опять потребовалось бы лечение). Переводчик старается возместить потери в других местах, "but Kitty's eyes alone registered" ("1914") он переводит как "однако то, что Китти видела, не шло глубже ее глаз".


     * - Ага, прям морит скукой, - думает Е.Суриц, учуяв культуру, и переводит ("Between the Acts") "a head with no hair on it" как "голова, голая как колено", "The county counsil had promised to bring water to the village, but they hadn't" как "Муниципалитет обещал провести сюда воду, и хоть бы кто палец о палец ударил", и "she had never had shingled or bobbed" как "решила все-таки не стричь - ни за какие коврижки, ни под фокстрот, ни под мальчика" (забавно, что в следующем абзаце: "соскальзывая в клише, готовно поставляемое чтивом" - не о себе, о героине), - ей, видимо, объяснили, что Вирджиния Вулф - это женская проза.
      Под стать переводу и само издание романа (Спб.: Азбука-классика, 2004). "В нем прошлое, настоящее и будущее Англии переданы в одном дне из жизни семьи Хейнзов", т.е. редактор не читала "Between the Acts", фамилию Хейнз она увидела на первой странице романа. Вряд ли читал его и автор втупительной статьи А.Аствацатуров. Если бы читал, не смог бы не упомянуть о заключительном монологе ("Before we part, ladies and gentlement...") пьесы, которую смотрят персонажи романа. Он читал английскую критику. А в ней об этом ничего нет. Как ничего нет о "and it makes one feel as if one couldn't bear not to be English! Think of the light burning over the House" или "but the hardy Englishmen, tawny with sea-voyaging, hairy for lack of razors, with muscles like wire, fangs greedy for flesh, and fingers itching for gold, despatched the wounded, drove the dying into the sea" из "The Voyage Out", или "The battleship ray out over the North Sea, keeping their stations accurately apart..." из XII гл. "Jacob's Room", - по той же причине, почему никогда не цитируются главные тексты Чаадаева или Толстого.
      Герой романа Р.Олдингтона "Сущий рай" Крис должен содать новую всеобъемлющую историографию человечества, чтобы, опираясь на эту историографию, современные поколения могли найти концы той нити, ухватившись за которую им удалось бы найти истинное направление исторической жизни. Его задача заключается в открытии всего реального и устранении всего иллюзорного. Платонов отвечает Крису и Олдингтону: "Такие попытки уже были (например, Г.Уэллс, "Краткая история мира"), и эти попытки лишь увеличили фонд юмористической литературы". Англия была болотом, Стрэнд клубился рододендронами и мамонты на Пиккадили, - читает Уэллса героиня романа "Between the Acts". Проблематика, навязываемая "наукой" (у Аствацатурова это "крушение патриархального мира"), вызывает у нее иронию. Платонов ("Литературный критик",5,1938): как трудно, видимо, приходится английской женщине крисовского круга, ей надо постоянно преодолевать в мужчинах пошлость, лживую патетику, смехотворные потуги, и делать это с огромным тактом и терпением.
      И она "makes rise up from its amorphous mass a recreated world"


m.kovrov@mail.ru          


статистика